«Хотелось бы всех поимённо назвать…»

Книга, которую вы держите в руках, необычная. Её нельзя просто прочитать и поставить на полку. Большую часть страниц занимают списки. В них – фамилии, имена и отчества людей, живших на территории Еврейской автономной области, краткие биографические сведения. О многих, к сожалению, больше ничего не известно. Но некоторые справки можно было бы расширить.

Среди внесённых в списки, есть, например, фамилия Александра Николаевича Митрофанова. В 1990 году в управление КГБ по Хабаровскому краю поступило заявление от жительницы села Ленинского Софьи Александровны Кичаковой:

«Прошу помочь мне найти хоть что-нибудь о моем отце: за что арестован, когда и где умер. Мой отец Митрофанов Александр Николаевич, год рождения я не помню, примерно 1900-й. В начале 30-х годов жили мы в селе Бабстово Блюхеровского района ЕАО. Я с 1926 года, мне было 7-8 лет, и чуть-чуть помню, как к нам ночью вошли военные и увели отца. А на другой день увели со двора единственную корову, а нас – мать и четверых детей выгнали из дому. Помню, мы оказались в Хабаровске в каком-то деревянном бараке. Мать Анна Ивановна была неграмотная, жили в голоде и холоде. Мать ходила в крайисполком, просила разрешить переехать к родителям в село Дежнево. После долгих хождений ей выдали пропуск, но с условием, что она расторгнет брак с отцом. Ей нужно было спасать детей, и она согласилась. Отец, бедный, наверно, так и не узнал об этом. Всех нас мать переписала на свою девичью фамилию – Колобова. От отца не было ни одного письма, так что о его судьбе мы ничего не знаем».

Ответ на свое заявление Софья Александровна получила спустя четыре месяца. Плотник из села Бабстова Александр Николаевич Митрофанов был арестован 4 июня 1933 года и 17 ноября осужден тройкой при Полномочном представительстве (ПП) ОГПУ по Дальневосточному краю на десять лет исправительно-трудовых лагерей. 6 марта 1959 года был реабилитирован Хабаровским краевым судом за недоказанностью обвинения. Однако вышел ли он на свободу или превратился в «лагерную пыль», неизвестно. Дети узнали о реабилитации отца через тридцать лет. Их фамилий нет в списках жертв репрессий, но сколько тягот, мучений, унижений пришлось перенести им!

О числе пострадавших от политических репрессий в Советском Союзе до сих пор ведутся споры. Называются разные цифры: от 110 миллионов человек (Александр Солженицын) до «всего лишь» миллиона «с небольшим». Эту точку зрения, например, высказывает Дмитрий Лысков, автор книги «Сталинские репрессии». Великая ложь ХХ века». Причем большинство арестованных и расстрелянных, по его мнению, были осуждены за действительно антигосударственную деятельность.

Не ввязываясь в эту полемику, заметим только, что в списки пострадавших от террора следовало бы по справедливости внести и фамилии ближайших родственников арестованных. Судьба семьи Александра Николаевича Митрофанова – пример тому. К сожалению, создать такой список практически невозможно. В этой книге вы найдете немало примеров, когда репрессиям подвергались все члены семьи.

В списках репрессированных есть житель села Пузина Егор Романович Лунин. В 1932 году он с женой и тремя дочерьми в возрасте от трех до семи лет был отправлен на спецпоселение. Сам он и дети были освобождены в конце 40-х годов. Жена умерла раньше этого. Реабилитированы все были только в 2003 году.

Под подозрение органов попадали, прежде всего, потомки казаков, осваивавших эти земли. В начале 1930 года, через семь с половиной лет после того, как Дальний Восток окончательно вошел в состав РСФСР, ОГПУ организовало процесс над «пособниками белогвардейцев». Суду были преданы десятки людей. В их число попали и три брата, уроженцы станицы Михайло-Семеновской, Василий, Иван и Петр Куликовы. К тому времени все они проживали в Хабаровске. 17 февраля их арестовали и обвинили в том, что они, «проживая на базе флотилии, состояли в белой ячейке повстанческого характера и через ее руководителя Куликова Василия Тимофеевича, имеющего связь с белогвардейцем Сараевым, по заданию последнего проводили под видом гулянок вербовку рабочих в эту организацию и систематически проводили антисоветскую агитацию среди рабочих и краснофлотцев флотилии». 21 июня дело рассмотрела тройка при ПП ОГПУ по ДВК, старший брат получил десять лет лагерей, младшие – по пять.

А порой для политических обвинений не нужно было сочинять заговоры. О том, как «стряпались» такие дела, можно судить по заметке «Вылазка классового врага», опубликованной 3 августа 1938 года в газете «Биробиджанская звезда»:

«В колхозе имени Кагановича в первые же дни уборки выведены из строя оба комбайна. Внутри одного комбайна оказался гаечный ключ. Это еще раз свидетельствует о том, что притаившийся классовый враг старается на каждом шагу сорвать уборку колхозного урожая. По этому факту ведется следствие».

В некоторых случаях сведения о подвергшихся репрессиям неполные. 4 сентября 1933 года тройка по выселению семей кулаков Биробиджанского района ДВК приняла решение в отношении жительниц села Пузина Евгении Николаевны и Елены Тихоновны Куликовых, мужья которых были репрессированы ранее. Муж второй женщины – Николай Дмитриевич, хлебороб, был арестован в марте 1930 года по статье 58.2 УК РСФСР, но в июле отпущен за отсутствием состава преступления. В 1932 году повторно арестован «за развал колхоза» и осужден. Судьба и имя мужа Евгении Николаевны пока неизвестны. У той и другой женщины были дети в возрасте до 16 лет. Ни их имена, ни пол не указаны.

А сосчитать тех, кто не был арестован или сослан, но долгие десятилетия носил клеймо члена семьи врага народа со всеми вытекающими из этого печальными последствиями, вообще невозможно.

Так что точное число жертв политического террора вряд ли когда-нибудь будет установлено. Но те сведения, которые помещены в этой книге, позволяют оценить масштабы репрессий. На сегодня установлено, что с 1922 по 1958 годы на территории только одной Еврейской автономной области политическим репрессиям подверглись не менее 6928 человек, из них 1238 были расстреляны по приговорам судебных и внесудебных органов (Военная коллегия Верховного Суда СССР, Особое совещание при НКВД, тройка и т. п.).

По данным переписи 1926 года в пределах Биро-Биджанского района проживало всего 32250 человек. Начиная с 1928 года сюда целенаправленно переселялись жители западных регионов Советского Союза, и в 1939 году численность населения ЕАО достигла 109 тысяч человек. Сопоставьте эти цифры, и вы сможете оценить масштабы репрессий на территории только одной, не самой крупной, советской области. 

Задолго до 37-го и после

Впервые массовые репрессии советское руководство признало на ХХ съезде КПСС 25 февраля 1956 года. И хотя заседание было закрытым, а доклад первого секретаря ЦК КПСС Н.С. Хрущёва не был опубликован в печати, его содержание вскоре стало известным, а критика культа личности Сталина с трибуны партийного съезда стала началом так называемой «хрущёвской оттепели».

Для многих факты и цифры, приведённые в докладе, стали потрясением. Было немало заявлений известных людей, что они ничего не знали о злодеяниях Сталина. Как говорится, Бог им судья, однако масштабы террора позволяют сомневаться в их искренности. Не осталось, пожалуй, города, посёлка, села, в которых не были бы арестованы «шпионы», «диверсанты», «террористы», «члены подпольных антисоветских организаций» из числа родственников, друзей, соседей, коллег, знакомых, – и ни разу не усомниться в обоснованности предъявленных им обвинений?! 

Известно, что откровения Хрущёва вызвали негативную реакцию у многих членов партии. Именно поэтому не в чести Никита Сергеевич и у нынешней наследницы КПСС – зюгановской КПРФ. Однако, отдавая должное мужеству тогдашнего советского вождя, надо признать, что в докладах на ХХ, а затем на XXII съездах была сказана далеко не вся правда о репрессиях против советского народа. Отмежевавшись от сталинского курса, партия попыталась представить террор как случайное искажение коммунистической идеологии, обусловленное личными качествами Сталина.

Не предстали во всём ужасе и масштабы трагедии. Гласности были преданы в основном факты террора середины 30-х годов, жертвами которого стали партийные, советские деятели, известные учёные, писатели, артисты, музыканты, художники. Именно тогда стало нарицательным само понятие «37-й год» как апогея бессмысленного политического террора. Между тем партийной верхушке и тогда было известно, что список жертв значительно длиннее того, что был официально признан. Ведь сразу же после смерти Сталина пошёл процесс «тихой реабилитации». Было прекращено «дело врачей», которых собирались обвинить в заговоре против вождя. Стали пересматривать дела и «рядовых» жертв – необоснованно расстрелянных, томившихся в тюрьмах, лагерях, местах спецпоселения.

Но в хрущёвскую «оттепель» реабилитации подлежали не все категории политических заключённых. Ещё не были признаны невиновными многие «члены» так называемых «правоцентристских блоков». Продолжали оставаться государственными преступниками эсеры – как правые, боровшиеся с большевиками, так и левые, в первые месяцы после революции сотрудничавшие с ними. Получили свободу, но не реабилитацию, далеко не все представители огромной массы крестьян, причисленных к кулачеству, которое было «ликвидировано как класс». Не стал предметом обсуждения процесс расказачивания. Замалчивалось, что после окончания Великой Отечественной войны многие узники фашистских лагерей прямиком отправились в советские концентрационные лагеря. Но тем, кто непредвзято знакомился с документами, становилось ясно, что репрессивная машина заработала не в 30-е годы, а гораздо раньше.

По вопросу, когда начался политический террор в России, существуют разные точки зрения. Есть вполне обоснованное мнение, что его теоретические и практические основы были заложены задолго до революции. В 70-е годы XIX века призывы народовольцев «к топору» встречали сочувствие в образованных кругах российского общества. Оправдание судом присяжных в 1878 году Веры Засулич, покушавшейся на убийство градоначальника Санкт-Петербурга генерала Ф.Ф. Трепова, было восторженно встречено «передовой общественностью» и сопровождалось манифестацией собравшейся у здания суда публики. Убийство 1 марта 1881 года царя-освободителя Александра II (между прочим, осуществившего и судебную реформу) не заставило ужаснуться преступлению и проникнуться отвращением к террору. Ответные жёсткие меры, предпринятые царским правительством, не встречали поддержки у интеллигенции. Образ революционера, готового на всё ради свержения самодержавия, в сознании многих, особенно молодых людей, был окружён романтическим ореолом.

В общем хоре одобрения терроризма были практически не услышаны призывы немногих, кто прозорливо увидел опасность в нарастающем ожесточении общественного сознания. Ярким примером такого провидческого предупреждения является роман Ф.М. Достоевского «Бесы», напечатанный еще в 1872 году. Однако писатель не был услышан и понят. Появившиеся в конце XIX века политические партии также не способствовали введению борьбы за права трудящихся в цивилизованное русло. И РСДРП, из которой потом выросла большевистская коммунистическая партия и которая основным инструментом борьбы сделала террор, была тогда не единственной, кто уповал прежде всего на насилие. В составе, например, партии эсеров, многие представители которой после Октябрьской революции стали одними из первых «клиентов» ВЧК, с самого начала существовали террористические ячейки.

Революция 1905-1907 годов кое-кому отрезвила голову. Собственно, новая волна террора в России началась с убийства в 1901 году эсеровским боевиком министра народного просвещения Николая Боголепова. Всего с 1901 по 1911 годы жертвами революционного террора стали около 17 тысяч человек, из них 9 тысяч приходятся на период революции 1905-1907 годов. В 1907 году каждый день в среднем погибало до 18 человек.

Нарастающий вал насилия заставил некоторых либеральных деятелей пересмотреть свои взгляды на методы революционного переустройства общества. В 1909 году вышел сборник статей под общим названием «Вехи». Его авторы – русские философы, публицисты – призвали пересмотреть отношение интеллигенции к методам борьбы за переустройство общества. Философ, социолог и правовед Богдан Кистяковский определил и одну из особенностей русских революционеров – притупленность правосознания и отсутствие интереса к правовым идеям. Другой автор этой книги – философ, экономист, общественный и политический деятель, публицист Пётр Струве – ключом к пониманию революции назвал порок русской интеллигенции – безрелигиозное отщепенство от государства.

Однако сборник «Вехи» был подвергнут уничижительной критике со стороны всех «демократически настроенных» партий и долгие годы являлся примером «трусливого оппортунизма ударившейся в религию интеллигенции». А между тем именно отход общества от традиционных христианских постулатов и несовершенство правового сознания явились главными причинами последовавших после октября 1917 года событий. И не случайно именно церковные деятели задолго до революции почувствовали надвигающуюся катастрофу. Отец Иоанн Кронштадтский ещё в 1903 году пророчествовал с амвона: «Уже близко время, что разделится народ на партии, восстанет брат на брата, сын на отца, отец на сына и прольётся много крови на Русской земле… Кайтесь, кайтесь, приближается ужасное время, столь ужасное, что вы и представить себе не можете!»

И оно, это время, не заставило долго себя ждать. Известно, что государственный переворот, осуществлённый большевиками в Петрограде в октябре 1917 года, прошёл с минимальным количеством жертв. Этого не скажешь о последовавшем затем «триумфальном шествии» революции по другим городам России. Но самое главное – захват власти с самого начала производился насильственными мерами, с игнорированием всех моральных и правовых норм. Это особенно наглядно проявилось в циничном разгоне Всероссийского учредительного собрания, потому что получить возможность влияния на решения делегатов большевики не смогли. Накануне разгона, 5 (18) января 1918 года, из пулемётов была расстреляна мирная демонстрация в поддержку собрания.

Но это был не первый акт узаконенного беззакония. Насильственно захватив власть, большевики, находившиеся, если можно так сказать, в «подавляющем меньшинстве», столкнулись с ожесточённым открытым и скрытым сопротивлением контрреволюционных сил, саботажем чиновников. Обострившиеся голод, разруха, нищета, анархия и неспособность новоявленного правительства хоть как-то упорядочить жизнь населения заставили вождей революции принять чрезвычайные меры, не основанные на каких-либо правовых понятиях. 7 (20) декабря 1917 года Совнарком узаконил Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК) и назначил её председателем Ф.Э. Дзержинского. Вскоре эта структура распространила своё влияние практически на все губернии и уезды России.

Создатели этой организации первоначально пытались соблюсти некоторые юридические нормы. Дзержинский, докладывая Совнаркому задачи ВЧК, сказал, что комиссия должна вести только предварительное расследование. Функции суда осуществлял Революционный военный трибунал. Как понимал законность первый председатель этого судебного органа К. Данишевский, видно из его выступления в газете «Известия ВЦИК»: «Военные трибуналы не руководствуются и не должны руководствоваться никакими юридическими нормами. Это карающие органы, созданные в процессе напряжённейшей революционной борьбы».

Деятельность подразделений ВЧК и трибуналов строго контролировалась и направлялась большевистским правительством. Мягкотелость не приветствовалась. 26 июня 1918 года Ленин направил Григорию Зиновьеву следующее письмо: «Только сегодня мы услыхали в ЦК, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и что вы… удержали. Протестую решительно! Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную. Это невозможно! Террористы будут считать нас тряпками. Время архивоенное. Надо поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров». 9 августа 1918 года Ленин отправил указания в Пензенский губисполком: «Необходимо произвести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города… Декретируйте и проводите в жизнь полное обезоружение населения, расстреливайте на месте беспощадно за всякую сокрытую винтовку». Когда Дзержинский предложил «действенную меру» борьбы с врагами – взятие заложников среди буржуазии, исходя из списков, составленных для взыскания наложенной на буржуазию контрибуции, Ленин его поправил: «Я предлагаю «заложников» не взять, а назначить поимённо по волостям».

5 сентября 1918 года Совет народных комиссаров РСФСР принял постановление «О красном терроре», в котором были определены методы борьбы с врагами революции: изолирование их в концентрационных лагерях; расстрел всех лиц, прикосновенных к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам. Для устрашения имена всех расстрелянных должны были регулярно публиковаться.

Конечно, методы борьбы, основанные на быстром, не перегруженном процессуальными тонкостями суде, предполагали, что она будет временной мерой, помогающей укрепиться власти. Однако усиливающееся ожесточённое сопротивление большевикам, переросшее в гражданскую войну, только закрепило беззаконие и произвол. Сбылось предсказание Иоанна Кронштадтского. «Красный» и «белый» террор, подпитывая друг друга, уничтожал вековые основы морали, упразднял такие понятия, как жалость, милость к падшему, оступившемуся, терпимость к инакомыслию. И когда братоубийственная война стала затухать, большевики не удовлетворились победой, а продолжили террор и насилие, взяв на вооружение методы работы ВЧК.

Сама эта организация, получив высокую оценку своей деятельности, была упразднена 6 февраля 1922 года декретом IX Всероссийского съезда Советов ВЦИК. Вместо неё при Наркомате внутренних дел РСФСР (НКВД) было создано Государственное политическое управление (ГПУ), руководство которым поручили тому же Дзержинскому. Функции, переданные этому органу безопасности, обязано выполнять любое государство: предупреждение и подавление открытых антигосударственных выступлений; борьба с бандитизмом, контрабандой; выявление и наказание лиц, которые подрывают хозяйственную деятельность; охрана государственных тайн и борьба со шпионажем. Однако методы работы ВЧК, хоть как-то объяснимые чрезвычайной обстановкой в стране, были переданы по наследству ГПУ. Террор как главное оружие в борьбе против антигосударственных преступлений был полностью взят на вооружение организацией, призванной осуществлять свою деятельность в мирное время.

Таким образом, массовые репрессии начались сразу же после октябрьского переворота и, то затухая, то вспыхивая вновь, продолжались вплоть до смерти Сталина в марте 1953 года. Впрочем, и после этого незаконные политические аресты не исчезли вовсе. На территории ЕАО, например, ещё в 1957 и 1958 годах было незаконно репрессировано несколько человек, впоследствии реабилитированных. Преследование инакомыслящих продолжилось и потом, вплоть до конца 80-х годов. Добывание признательных показаний с помощью пыток, широко практиковавшихся в 30-е годы, сменялось иезуитским «восстановлением законности» и наказанием «превысивших полномочия» палачей. В брежневскую эпоху беззаконное преследование стыдливо прикрывалось борьбой с «тунеядством» (Иосиф Бродский), организацией показательных процессов над «литературными отщепенцами» (Андрей Синявский и Юлий Даниэль). Появились и новые методы: насильственное помещение инакомыслящих в «психушки», лишение гражданства. Но суть работы карательных органов от этого не менялась.

От Москвы до самых до окраин

Революционные события на Дальнем Востоке развивались примерно так же, как и во всей России, правда, с некоторым отставанием. После Февральской революции в Хабаровске был создан Совет рабочих и солдатских депутатов. Красными отрядами Хабаровского Дальсовнаркома город был захвачен 6 (19) декабря 1917 года. С 12 по 20 декабря состоялся 3-й съезд Советов Дальнего Востока, провозгласивший советскую власть на всём Дальнем Востоке, в том числе и на той территории, где через 16 лет будет образована Еврейская автономная область. Также был избран Дальневосточный краевой комитет Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и самоуправлений. Как и везде, новая власть столкнулась с сопротивлением. Для борьбы с контрреволюцией по примеру ВЧК был создан Военно-революционный штаб, через несколько месяцев преобразованный в комиссию по борьбе с контрреволюцией, пьянством и спекуляцией. Были сформированы революционный трибунал и при нём следственная комиссия.

Однако уже к концу 1918 года Дальневосточный крайком фактически потерял контроль над подведомственной ему территорией. Белое движение получило поддержку со стороны Японии, Англии и США, высадивших войска во Владивостоке ещё в начале года.

В войну включилось и русское население. Прежде всего – казаки, первыми осваивавшие эти земли и к 1917 году имевшие большое влияние в экономической, социальной и культурной жизни региона. Выбор в пользу Советов сделали далеко не все. Впервые казаки разделились и пошли друг на друга: одни воевали на стороне красных, другие поддержали белых. Слабые органы безопасности Дальневосточного края не могли так же жестоко, как это было, например, на Дону, пресечь выступления казаков против советской власти. Поэтому говорить о процессе расказачивания применительно к Дальнему Востоку было бы не совсем верно. Братоубийственная война и последовавшая затем эмиграция воевавших против Советов фактически привели к исчезновению этого сословия, а вернувшиеся в свои станицы спрятали свои шашки и папахи подальше от людских глаз. Однако многие из них очень скоро будут репрессированы за антисоветскую деятельность, и в предъявленных обвинениях им припомнят принадлежность к казачеству.

6 апреля 1920 года в городе Верхнеудинске (нынешнем Улан-Удэ) была провозглашена Дальневосточная республика (ДВР), в состав которой вошли Забайкальская, Амурская, Приморская, Сахалинская и Камчатская области. Формально это было независимое государство, но фактически оно являлось буфером между РСФСР, где основное сопротивление белогвардейцев и интервентов было уже подавлено, и Японией, продолжавшей воевать на Дальнем Востоке. Отчаянное сопротивление оказывали и отряды казаков, Белой армии. Руководство ДВР копировало все действия Москвы и по её примеру создало аналог ВЧК – Государственную политическую охрану (ГПО).

Впрочем, ДВР просуществовала недолго. В октябре 1922 года Япония вывела свои войска с её территории, а уже 14 ноября командиры частей Народно-революционной армии марионеточной республики от имени Народного собрания ДВР обратились во ВЦИК с просьбой включить ДВР в состав РСФСР. Через несколько часов, 15 ноября, такое решение было принято. В составе РСФСР появилась Дальневосточная область. А в декабре было провозглашено образование Союза Советских Социалистических республик. Дальнейшие преобразования органов государственной безопасности проходили здесь в полном соответствии с тем, как это решалось в Москве.

15 ноября 1923 года на основе ГПУ было создано Объединённое государственное политическое управление (ОГПУ) при Совнаркоме СССР на правах общесоюзного наркомата. В ходе реформирования происходило поэтапное расширение его полномочий в части административных высылок, ссылок и заключения в концлагеря людей, обвинённых в контрреволюционной деятельности, шпионаже, контрабанде, спекуляции золотом и валютой. При ОГПУ создаётся внесудебный орган – Особое совещание. Позднее госполитуправление было наделено чрезвычайными внесудебными полномочиями вплоть до расстрела по делам о диверсиях, поджогах, взрывах, порче машин и т.п. Так постепенно создавались предпосылки для нарушения законности, что в итоге и привело к массовым репрессиям.

Органы ОГПУ в лице своих районных уполномоченных и пограничных комендатур функционировали на территории нынешней ЕАО ещё до принятия 28 марта 1928 года решения президиума ЦИК СССР о закреплении за Комитетом земельного еврейского товарищества (КОМЗЕТ) территории в приамурской полосе ДВК «для нужд сплошного заселения трудящимися евреями» с перспективой «образования на территории указанного района еврейской административно-территориальной единицы».

Позднее, 30 августа 1930 года, был образован Биро-Биджанский район Дальневосточного края и определены его границы. Почти одновременно с этим было создано районное отделение ОГПУ.

В списках, помещённых в этой книге, можно найти фамилии тех, кто был арестован до начала массового переселения евреев и на рубеже 90-х – 2000-х годов признан незаконно репрессированным. Например, служащего Бирского дорожного участка Павла Фёдоровича Оглобичева Военный отдел ГПО ДВР в январе 1922 года арестовал за контрреволюционную деятельность. Впрочем, через несколько дней его освободили под подписку о невыезде. Установки на массовый террор тогда не было. Однако первая встреча с органами госбезопасности могла аукнуться через многие годы.

В августе 1927 года погранотрядом ОГПУ был арестован житель села Михайло-Семёновско Павел Алексеевич Вырупаев. Ему предъявили обвинение по статье 58-10 УК РСФСР. Доказать вину не смогли и отпустили. Вторая попытка «пришить» ему 58-ю была сделана в апреле 1930 года. Уголовное дело было вновь прекращено. Возможно, чтобы уйти от преследования, Иван Алексеевич перебрался в село Николаевка Смидовичского района. Устроился завхозом в ФЗУ. Однако в июле 1933 года ОГПУ настигло его и здесь. 17 ноября дело рассмотрела тройка при ПП ОГПУ по ДВК, признала его виновным по статье 58-2 УК РСФСР и приговорила к высшей мере наказания. Расстреляли Вырупаева в тот же день в Хабаровске.

Впрочем, до 1928 года репрессии на территории будущей ЕАО, как и в стране в целом, ещё не стали массовыми. Дальневосточным «гепеушникам» хватало работы, которую они и должны были выполнять: охрана границы, железнодорожных и водных путей, борьба со шпионажем, бандитизмом и контрабандой.

К сожалению, начало переселения евреев (и не только их), которое должно было открыть новые перспективы для развития Биро-Биджанского района, совпало со сменой политики в государстве. 15 февраля 1928 года газета «Правда» опубликовала материалы, изобличающие кулачество. Этим был дан старт кампании, направленной против наиболее трудолюбивой части крестьянства.

Репрессии в отношении кулаков начались сразу же после Октябрьской революции. Большевикам нужно было продовольствие, чтобы как-то снизить напряжение в городах, привлечь на свою сторону огромные массы беднейшего крестьянства. У кулаков изымались земля, «излишки» продовольствия. Декретом от 11 июня 1918 года эта работа была поручена комитетам бедноты, которые сразу же принялись за дело, руководствуясь «принципом революционной справедливости». Причём большевики настраивали их на искоренение кулачества как класса. Выступая на совещании делегатов комитетов бедноты 8 ноября 1918 года, Ленин заявил: «Если кулак останется нетронутым, если мироедов мы не победим, то неминуемо будет опять царь и капиталист». Естественно, это отталкивало трудолюбивых крестьян от революции. В принципе, Ленин и его соратники были правы, видя в них своих врагов и называя их контрреволюционерами. Отсюда – жёсткость мер для подавления их сопротивления.

Первый «великий крестовый поход» против «мироедов» потерпел фиаско. Многие бедняки и батраки, получив землю, не хотели на ней работать. Те, кто воспользовался этой возможностью, в глазах бездельников из комитетов бедноты превращались в «мироедов». Продуктов не прибавлялось – они исчезали не только с полок уцелевших магазинов, но и с чёрного рынка. Страна стремительно катилась в пропасть. А вместе с нею – и большевистская власть. Это заставило Ленина в 1921 году сменить политику «военного коммунизма», основанного на революционном принципе «грабь награбленное», на НЭП – новую экономическую политику с элементами рыночной экономики. Но даже такое послабление (30-процентный натуральный продналог вместо 70-процентной продразвёрстки) оживило не только деревню, но и город. В магазинах появились продукты, советский рубль стал конвертируемым. Естественно, кампания против кулачества притихла.
Ленин с самого начала рассматривал НЭП как временную уступку капитализму («Шаг назад, два шага вперёд»), но даже в таком урезанном виде реформу поддержали далеко не все его соратники. И почти сразу после смерти вождя большевики начали свёртывать НЭП. Публикация в «Правде», о которой говорилось выше, дала сигнал к наступлению на кулачество. В июне 1929 года началась массовая коллективизация, противоречившая НЭП. С самого начала она проводилась с широким применением принудительных мер. Осенью коллективизация дополнилась насильственными хлебозаготовками. 30 января 1930 года вышло постановление ЦК ВКП(б) «О мерах по ликвидации кулачества как класса», и «красное колесо» вновь начало набирать обороты.

В единой семье народов

В Биро-Биджанском районе, казалось бы, не было почвы для развёртывания массовых репрессий. Прибывающие сюда переселенцы (не только евреи, но и русские, украинцы, белорусы) не получали в пользование земельные наделы. Их сразу же объединяли в колхозы, сельхозартели, которые не очень-то способствовали развитию личных подворий. Уцелевшие старожилы, не помышляя о возрождении казачьего уклада жизни, но боявшиеся, что им могут припомнить прошлое, тоже открыто не сопротивлялись коллективизации. Они и стали её первыми жертвами.

Уроженец казачьей станицы Радде Евлампий Семёнович (в некоторых документах он назван Николаевичем) Башуров в августе 1931 года на основании постановления Биробиджанского райисполкома был выселен в Тыгдинский район Амурской области. Вместе с ним в трудовой посёлок спецкомендатуры последовали отец Семён Башуров, 66 лет, жена Евдокия, 33 лет, а также дочери – 14-летняя Мария, 12-летняя Раиса, 4-летние Александра и Валентина, шестимесячная Галина, сыновья – Николай, 10 лет и Иннокентий, 7 лет. Сведений о дальнейшей судьбе этой семьи нет.

Вполне обоснованно с точки зрения проводников политики раскулачивания врагами советской власти считались те, кто прибыл сюда из западных регионов и успел, благодаря врождённому трудолюбию, укрепиться. Показательна судьба семьи Кривобоков. В документах не указано, когда она перебралась из Полтавской области на Дальний Восток и обосновалась в селе Аресентьевка, расположенном на территории нынешней Амурской области. Возможно, ещё до революции: в период строительства Транссибирской магистрали (1908-1916 годы) в эти места переселялись крестьяне из центральных губерний России, которых привлекала возможность безвозмездного получения земли. До 1922 года в общем хозяйстве большой семьи было 130 десятин земли, 8 лошадей, 7 коров, полный набор сельхозмашин, часть которых сдавалась в аренду на обычных для того времени условиях. Так, за использование молотилки арендатор отдавал двадцатую часть зерна её владельцу. В 1928 году хозяйство разрослось, так что отец решил передать часть его сыну Фёдору. Через год Фёдор Петрович был раскулачен. Не помогло даже то, что незадолго до этого он вступил в колхоз. Ему припомнили, что он «эксплоатировал на кабальных условиях» крестьян, и исключили из колхоза. В 1933 году Фёдор Петрович перебрался от греха подальше в поселок Бира. 31 августа того же года тройка по выселению кулаков Биро-Биджанского района приняла решение в отношении группы кулаков, куда попала и семья Фёдора Кривобока, к тому времени уже не имевшая никакой собственности. Вслед за главой семьи на спецпоселение в посёлок Обор района имени Лазо, а затем ещё дальше – в посёлок Манома Нанайского района - отправились жена Елизавета Ивановна, 19-летняя дочь Анна и 17-летний сын Борис. Сам Фёдор Петрович в 1942 году умер на спецпоселении. В том же году его сын был призван в армию. Дочь освободили в 1943 году, а мать фронтовика пробыла на спецпоселении до 1946 года. Реабилитированы все были только в 1993 году.

Из истории видно, что к ОГПУ, преобразованному 10 июля 1934 года в Народный комиссариат внутренних дел (НКВД) СССР, присоединились административные органы – райисполкомы. Активно включились в работу милиция, прокуратуры, суды. Они работали в одной связке, каждый в рамках своей компетенции. В коллективизации и раскулачивании главная роль отводилась органам исполнительной власти: большинство было выселено решениями комбедов-сельсоветов-РИКов. Тех, кто шел по 1-й категории, т.е. наиболее активных и махровых антисоветчиков, «брали» и осуждали по статье 58 органы ОГПУ. Как известно, в мае 1934 года на месте Биро-Биджанского района была образована Еврейская автономная область, поделённая на пять районов. К концу года были сформированы соответствующие областные и районные структуры. И все они проводили «большую чистку».

Убийство 1 декабря 1934 года С.М. Кирова стало поводом для создания Особого совещания (ОСО) при НКВД СССР, а также активизации таких квазисудебных органов, как «двойки», «тройки» по рассмотрению политических дел. Они были созданы в 1927 году и состояли из начальников полпредств ОГПУ (потом УНКВД) или их заместителей, прокуроров или их замов, секретарей или членов бюро крайкомов, руководящих работников погранохраны. На Дальнем Востоке краевая «тройка» была создана в Хабаровске. Она рассматривала дела и жителей ЕАО. Все эти органы осуществляли «правосудие» методом сокращённого судопроизводства. В первую очередь массовым репрессиям подверглись крестьяне, составлявшие большинство населения автономии.

Здесь будет уместно сказать, что в общем потоке террора можно выделить три основные группы репрессированных.

Первая (и самая массовая) категория - люди, по политическим обвинениям арестованные органами государственной безопасности (ВЧК – ОГПУ – НКВД – МГБ –КГБ) и приговорённые судебными или квазисудебными (ОСО, «тройки» и т.п.) инстанциями к смертной казни, к разным срокам заключения в лагерях и тюрьмах или к ссылке. Таких в списках, приведённых в этой книге, 3731 человек. О судьбах некоторых из них будет рассказано дальше.

Вторая массовая категория репрессированных по политическим мотивам – административно высланные с места жительства в ходе кампании «уничтожения кулачества как класса», продолжавшейся с 1930 по 1933 годы. На территории будущей ЕАО было выселено 2038 человек. Однако, как видно из приведённых выше историй, в дальнейшем некоторые административно высланные были осуждены по статье 58 Уголовного кодекса РСФСР. Многие умерли, не выдержав нечеловеческих условий на спецпоселении.

Третья категория жертв политических репрессий - это народы, целиком выселенные из мест традиционного расселения. В последние десятилетия многое написано о депортации по национальному признаку народов Кавказа, Крыма и некоторых других областей и краёв СССР. В основном их ссылали из западных регионов страны в Сибирь, Среднюю Азию и Казахстан. Однако такая политика проводилась и на территории ЕАО. В этой книге помещён список, котором 391 корейская фамилия. Они компактно проживали на территории Сталинского (ныне Октябрьского) района. Документ о том, что они подлежат выселению, имеется в Государственном архиве ЕАО. Все ли они были практически в одну ночь отправлены на спецпоселение или кому-то удалось избежать депортации и вовремя скрыться, неизвестно. Но известно, что этим списком число выселенных из ЕАО корейцев не ограничивается.

В общих списках вы найдете и много немецких фамилий (114). Как известно, в 1762-63 годах императрица Екатерина II своими манифестами пригласила немецкоговорящих жителей европейских стран (единой Германии тогда ещё не было) переехать в Россию и поселиться на берегах Волги. На приглашение откликнулись тысячи немцев. К началу революции их потомки, сохраняя язык, обычаи и религию предков, достаточно обрусели и внесли большой вклад в экономику и культуру страны. 19 октября 1918 года декретом СНК РСФСР из части территорий Саратовской и Самарской губерний была образована Автономная область Немцев Поволжья. Представители титульной нации составляли 60% населения. Жили здесь русские, украинцы, люди других национальностей. Впрочем, и немцы к тому времени расселились по всей стране, и далеко не все из них переехали в Поволжскую автономию.

Когда началась война с Германией, область была упразднена, Указом Президиума Верховного Совета СССР от 28 августа 1941 года все немцы поголовно были обвинены в сотрудничестве с Германией и выселены на спецпоселение в Казахстан, Сибирь и на Алтай.

Не избежали горькой участи и те, кто не имел отношения к автономии. Андрей Иосифович Гейт родился в Челябинской области, потом переехал на Дальний Восток. 15 ноября 1941 года его вместе с семьёй – престарелыми родителями, женой и тремя детьми – выселили в Селемджинский район Амурской области. Мать и отец умерли на спецпоселении, а сам он, жена и дети получили свободу перемещения лишь в 1954 году. Полная реабилитация состоялась только в начале 90-х.

В списке, помещённом в этой книге, можно найти представителей всех трёх групп репрессированных. Заметим только, что евреи, приехавшие в Еврейскую автономную область, в довоенный и военный период подвергались террору отнюдь не по национальному признаку, а наравне со всеми. Антисемитская кампания будет развязана позже, в конце 40-х – начале 50-х годов. Речь об этом впереди. 

Всем сердцем, всей кровью…

Коллективизация была первой массовой террористической кампанией, развёрнутой большевиками в мирное время. И примечательно, что она не насторожила общественность. Отчасти это объясняется тем, что революционный лозунг уничтожения классового врага у многих ещё вызывал воодушевление. Он поддерживался пропагандой: журналисты взахлёб писали об успехах передовых колхозов и совхозов, представляли кулаков в карикатурном виде. Провалы из-за бесхозяйственности, некомпетентности, приводившие к сокращению производства сельскохозяйственной продукции, объяснялись вредительством кулаков и подкулачников. Характерна заметка, напечатанная в «Биробиджанской звезде» в те годы: «Враги народа нанесли громадный ущерб животноводству тем, что значительная часть маточного поголовья всех видов животных оставалась непокрыто-яловой… Маточное поголовье в некоторых колхозах было доведено до истощения, а производители не были подготовлены к случной кампании» (3 апреля 1938 года).

Но планы коммунистов по насильственному приближению «светлого социалистического будущего» не ограничивались только коллективизацией. В 1928 году в Донбассе состоялся открытый показательный процесс по так называемому «шахтинскому делу». 53 инженера и руководителя были обвинены в создании подпольной организации, умышленном вредительстве и шпионской деятельности. В конце 1930 года в Москве прошёл громкий судебный процесс над группой инженерно-технических работников. Они якобы создали антисоветскую подпольную организацию – так называемую Промпартию, которая осуществляла в 1925-1930 годах вредительство в промышленности и на транспорте. Обвиняемые были приговорены к различным срокам лишения свободы. Подобные судилища прошли и в других городах, постепенно становясь нормой и создавая впечатление, что страна наводнена шпионами и диверсантами.

Некоторые исследователи отмечают ослабление репрессий в 1933-34 годах и связывают это с реализацией инструкции ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 8 мая 1933 года, которой, помимо всего прочего, запрещались массовые выселения крестьян – кампания по раскулачиванию в принципе завершилась пирровой победой. При этом разрешались индивидуальные выселения активных «контрреволюционеров» в рамках установленных лимитов — 12 тысяч хозяйств по всей стране. Свыше было спущено также предельное число заключённых, благодаря чему в этот период были освобождены многие узники лагерей и колоний. 

Количество осуждённых по делам, расследуемым ОГПУ-НКВД, составило в 1934 году около 79 тысяч по сравнению с 240 тысячами в предыдущем году. Однако последующие события показали, что эти послабления являлись подготовкой к очередному этапу массовых репрессий.

Организатором и теоретиком разворачивающегося террора был Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) И.В. Сталин. В конце 20-х годов он выдвинул лозунг обострения классовой борьбы по мере продвижения к социализму. На ХХ съезде КПСС, развенчавшем культ личности Сталина, его действия расценивались как нарушение ленинских норм, между тем теоретические и практические основы политики террора явились логическим и последовательным продолжением ленинского учения о диктатуре пролетариата как единственно возможном методе насильственного продвижения к социализму страны, находящейся в капиталистическом окружении.

Соответственно этим указаниям совершенствовалась и машина насилия. Концентрационные лагеря – островки будущего архипелага ГУЛАГ, как было сказано выше, появились еще на заре революции по прямому указанию Ленина. Постепенно они покрыли всю территорию Союза. Дальний Восток, в силу своей отдалённости от центра, тяжёлых погодных условий и необжитости, естественно, не был обойдён вниманием организаторов архипелага беззакония. Дальлаг был одним их крупнейших его «островов».

На территории ЕАО система исправительно-трудовых лагерей возникла в 1938 году. Тогда появились Буреинский ИТЛ (на станции Известковая), который в 1942 году был объединён с Нижне-Амурским ИТЛ в единый лагерь. В том же году возник Юго-Восточный ИТЛ (на станции Волочаевка), просуществовавший два года. В 1939 году организован Бирский ИТЛ (на станции Бира), который был закрыт в 1942 году. В 1946 году на станции Известковая появился Ургальский ИТЛ (Ургаллаг), через два с половиной года реорганизованный в Лагерное отделение (ЛО) УИТЛК МВД по Хабаровскому краю.

Почти сразу после убийства Кирова вышло постановление ЦИК и СНК СССР «О внесении изменений в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик». Эти изменения позволяли при рассмотрении дел о террористических организациях и террористических актах против работников советской власти:

1. Следствие заканчивать в срок не более десяти дней.

2. Обвинительное заключение вручать обвиняемым за одни сутки до рассмотрения дела в суде.

3. Дела слушать без участия сторон.

4. Кассационного обжалования приговоров, как и подачи ходатайств о помиловании, не допускать.

5. Приговор к высшей мере наказания приводить в исполнение немедленно по вынесении приговора.

Таким образом, была создана «правовая» основа беззакония. И, наконец, была разработана «методика» ускоренного расследования – «борцы с контрреволюцией» получили разрешение на пытки. Можно не сомневаться, что чекисты, милиционеры и раньше не были примером гуманного отношения к подследственным. Однако теперь они получили прямое указание вождя. Защитники Сталина напирают на то, что документ, разрешающий физическое воздействие к арестованным, не найден. Не убеждает их и ставшая известной уже в годы перестройки шифртелеграмма генсека от 10 января 1939 года. 

В ней, в частности, говорится: «ЦК ВКП стало известно, что секретари обкомов-крайкомов, проверяя работников УНКВД, ставят им в вину применение физического воздействия к арестованным как нечто преступное. ЦК ВКП разъясняет, что применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК ВКП... ЦК ВКП(Б) считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и неразоружающихся врагов народа, как совершенно правильный и целесообразный метод. ЦК ВКП требует от секретарей обкомов, крайкомов, ЦК нацкомпартий, чтобы они при проверке работников НКВД руководствовались настоящим разъяснением. Секретарь ЦК ВКП(б) И. Сталин».

В сентябре 1936 года «дирижёр» Сталин нашёл и «первую скрипку» для исполнения задуманной им трагической симфонии. Народным комиссаром внутренних дел СССР он назначил Н.И. Ежова. Даже большинство ярых защитников Сталина сегодня открещивается от этой мерзкой фигуры. Однако он был лишь исполнителем предначертаний вождя. С наивной наглядностью отразил эту преемственность воспевший «батыра Ежова» казахский акын Джамбул:

Великого Ленина мудрое слово

Растило для битвы героя Ежова.

Великого Сталина пламенный зов

Услышал всем сердцем, всей кровью Ежов.

С назначением Ежова репрессивная машина заработала на полную мощность. В Москве был проведён ряд громких процессов против бывшего руководства страны, закончившихся смертными приговорами. В январе 1937 года перед судом предстали «бывшие троцкисты» Г.Л. Пятаков, К.Б. Радек, Л.П. Серебряков, Г.Я. Сокольников. В июне – М.Н. Тухачевский, И.Э. Якир, И.П. Уборевич и другие видные военачальники. В марте 1938 года очередь дошла до ближайших соратников Ленина - А.И. Рыкова и Н.И. Бухарина. Ранее (за месяц до назначения Ежова) были расстреляны Г.Е. Зиновьев и Л.Б. Каменев.

Процесс над Рыковым и Бухариным широко освещался: в прессе печатались стенограммы заседаний, по радио передавались подробные отчёты.

«Во время трансляции материалов процесса антисоветского «право-троцкистского блока» радиоузел не работал из-за отсутствия электроэнергии, так как были срезаны провода. Не приходится сомневаться, что здесь действует вражеская рука», – писала 21 мая 1938 года «Биробиджанская звезда».

Такая «гласность» нужна была организаторам террора по нескольким соображениям. Во-первых, убедить сторонников СССР на Западе в соблюдении процессуальных норм в борьбе с врагами народа. Эта цель была достигнута частично: некоторые левые в Европе увидели фальшивость спектакля (Андре Жид), но многие «купились». Во-вторых, судебные процессы должны были устрашить всех, кто открыто не выступал против режима, но и не приветствовал его. С этой задачей организаторы показательного суда справились сполна. И, наконец, суды над «изменниками и перерожденцами» и особенно речи государственного обвинителя А.Я. Вышинского становились показательными уроками для всех, кто призван был осуществлять массовые репрессии на местах.

И ученики освоили методику. Волна террора накрыла всю страну. Очень быстро она докатилась и до Дальнего Востока, что роковым образом отразилось на становлении только что образованной Еврейской автономной области. Ещё в конце августа 1936 года был срочно вызван «на совещание» в Москву и арестован первый председатель облисполкома И.И. Либерберг. В январе 1938 года, тоже в Москве, арестовали бывшего первого секретаря обкома партии М.П. Хавкина. К этому времени он уже работал заведующим мастерской № 8 «Швейремонтодежда» Ростокинской швейной артели. О судьбе обоих руководителей подробно рассказано в этой книге. Но их аресты стали лишь прелюдией к планируемому спектаклю по разоблачению «троцкистско-зиновьевского блока» в ЕАО. «Репетиции» сначала проводило УНКВД по ЕАО, позже ему на помощь были присланы хабаровские чекисты. А исполнителями ролей «вредителей и контрреволюционеров» стали прежде всего партийные, советские работники, хозяйственные руководители. В рамках чётко расписанного сверху сценария «режиссёрам» этого трагического спектакля на местах дозволялось импровизировать, а не проявлявшие усердия сами превращались во врагов народа.

Исполнители «важного государственного задания» – сотрудники правоохранительных, надзорных, судебных и внесудебных органов – не имели «охранной грамоты». 9 мая 1937 года был уволен с работы областной прокурор М.В. Дорфман: в вину ему вменялась «мягкотелость». Уже переехав в Хабаровск, он стал одним из главных фигурантов по делу о «правотроцкистском блоке» в ЕАО, который якобы возглавляли Либерберг и Хавкин. После того, как Дорфман дал признательные показания, он был по приговору «тройки» расстрелян. О судьбе прокурора подробно рассказано в очерке «Жертвы-палачи», напечатанном 6 сентября 2007 года в газете «Ди Вох».

Такая же судьба постигла и начальника УНКВД по ЕАО А.Н. Лавтакова. Сведения о первом главе чекистов ЕАО и его коллегах можно почерпнуть из книги «В едином строю», выпущенной УФСБ России по ЕАО в 2007 году. Книга есть в фондах областной универсальной научной библиотеки имени Шолом-Алейхема и доступна для массового читателя.

Как добывались такие признания, становится ясно из письма заведующего организационным отделом облпотребсоюза Ф.А. Стасюкова. Он был арестован в мае 1938 года. Приведём некоторые фрагменты его заявления военному и областному прокурорам, которое он направил в 1939 году (почему это стало возможным, узнаем чуть позже):

«В первые дни ареста в камере № 5 сидящие в ней Штейн, Рогацкий, Зайцев, Сорока, Чупров и др. рассказали мне о так называемых «допросах», которые здесь, в НКВД, применяются. Штейн рассказал, что он на «конвейере» (непрерывный допрос, при котором подследственному не дают возможности отдохнуть) был 14 суток, сидел с ремнями и кольцами, и кроме этого его жестоко избивали... Эти же люди показывали сохранившиеся у них на теле следы «конвейеров», ремней, колец и побоев. Эти же товарищи мне говорили, что из камеры на допрос взят Нехаев и находится на нем уже 17-е сутки. Через стенку, из 6-й камеры, я слышал стоны, и по голосу узнал, что стонут Пересыпко и Задирако…

…Делал он (следователь УНКВД) со мною невероятные вещи. Кроме побоев, рвал волосы, бил головой о стену, ломал пальцы, выкручивал кисти рук. Руки связывал назад ремнем, и после того как они отекли и мучительно заболели – за руки подтягивал меня на дыбу. Каблуками обуви бил по голени и пальцам ног так сильно, что ноги опухли, в пальцах запеклась кровь и впоследствии сошло четыре ногтя. Ребром ладоней бил по затылку и сухожилиям шеи. Ну, и так далее… Всего не перечислишь».

Счёт «врагам народа» пошёл не на тысячи. По имеющейся (неполной) статистике в 1937-1938 годах было осуждено почти полтора миллиона человек, более половины из них расстреляно. Подсчётом жертв «большого террора» в ЕАО пока никто не занимался, но данные, приведённые в этой книге, свидетельствуют о том, что пострадали не только руководящие работники.

В марте 1937 г. по статье 58-1а тогдашнего УК РСФСР (измена Родине, т.е. действия, совершённые гражданами Союза ССР в ущерб военной мощи Союза ССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории, как то: шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелёт за границу) был арестован Дмитрий Матвеевич Паникаровский. Какую военную тайну выдал мастер подсобного цеха депо станции Облучье, неизвестно. Перейти на сторону врага в мирное время, а также убежать (тем более улететь) за границу он вряд ли мог. Однако был расстрелян.

А вот Павел Петрович Шестопалов был в том же 1937 году осуждён тройкой и расстрелян по статье 58-2 (вооружённое восстание или вторжение в контрреволюционных целях на советскую территорию вооружённых банд, захват власти в центре или на местах в тех же целях и, в частности, с целью насильственно отторгнуть от Союза ССР и отдельной союзной республики какую-либо часть её территории или расторгнуть заключённые Союзом ССР с иностранными государствами договоры). В этих злодеяниях «признался» чекистам… пчеловод колхоза имени Кирова.

Пункт 1в 58-й статьи предполагал наказание членов семьи военнослужащих, если сам «враг» успел убежать за границу. Совершеннолетние родственники, «которые чем-либо способствовали готовящейся или совершённой измене, или хотя бы знали о ней, но не довели об этом до сведения властей», должны были караться лишением свободы на срок от 5 до 10 лет с конфискацией всего имущества. Остальные совершеннолетние члены семьи изменника, совместно с ним проживавшие или находившиеся на его иждивении к моменту совершения преступления, подлежали лишению избирательных прав и ссылке в отдалённые районы Сибири на 5 лет. Однако очень скоро этому и более суровым наказаниям стали подвергаться близкие не только военнослужащих. Огромная армия так называемых ЧСИР (членов семей изменников Родины) пополнила тюрьмы и лагеря.

Гольда Абрамовна Веберг-Лис родилась в Польше, работала там в партии «Бунд». В 1923 году в связи с безработицей эмигрировала в СССР. В Одессе она вступила в коммунистическую партию, окончила педагогический институт. В 1936 году добровольно приехала в ЕАО и начала преподавать историю в еврейской школе № 2. Однако через год первичная партийная организация исключила её из партии за то, что «не изжила в себе бундовские традиции»: переписывается с братом и сестрой, оставшимися в Польше. До титула «врага народа» Гольда Абрамовна не дотянула. 30 декабря 1937 года её осудили как ЧСИР на 10 лет лагерей. Кто был её муж, не установлено. Реабилитирована в 1955 году за отсутствием состава преступления.

Самым кровавым для ЕАО стал 1938 год. Число обвинённых и расстрелянных «шпионов» и «контрреволюционеров» превысило тысячу человек. Однако к концу года главные «враги народа» были уничтожены. В постановлении Совета Народных Комиссаров № 6134 от 17 ноября 1938 года «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия», подписанном председателем СНК СССР В. Молотовым и секретарем ЦК ВКП(б) Сталиным и распространённом под грифом «Совершенно секретно», с удовлетворением отмечалось: «… за 1937-1938 гг. под руководством партии органы НКВД проделали большую работу по разгрому врагов народа и очистке СССР от многочисленных шпионов, террористических, диверсионных и вредительских кадров из троцкистов, бухаринцев, эсеров, меньшевиков, буржуазных националистов, белогвардейцев, беглых кулаков и уголовников, представлявших из себя серьёзную опору иностранных разведок…».

Столь массовые репрессии более не были нужны. Отпала надобность и в их рьяном исполнителе. 9 декабря 1938 года «Правда» и «Известия» сообщили: «Тов. Ежов Н.И. освобождён, согласно его просьбе, от обязанностей наркома внутренних дел с оставлением его народным комиссаром водного транспорта». 10 апреля 1939 года «железный нарком» был арестован по обвинению в «руководстве заговорщической организацией в войсках и органах НКВД СССР, в проведении шпионажа в пользу иностранных разведок, в подготовке террористических актов против руководителей партии и государства и вооружённого восстания против Советской власти». Началась «чистка» чекистских рядов, что дало возможность некоторым арестованным избежать наказания. Пример тому – приведённое выше письмо Ф.А. Стасюкова. Его жалоба, наконец, была рассмотрена, уголовное дело в его отношении прекращено за отсутствием состава преступления, а сам он тогда же реабилитирован.

Этот манёвр был уже опробован в конце коллективизации, когда 2 марта 1930 года Сталин выступил в «Правде» с лицемерной статьёй «Головокружение от успехов», обвинив в «перегибах» исполнителей кампании на местах.

Теперь перед военными трибуналами предстали некоторые работники НКВД. Правда, такие процессы широко не афишировались, а суды не спешили с обвинительными приговорами. В декабре 1939 года военный трибунал войск НКВД Хабаровского округа арестованных ранее по статье 193 УК РСФСР (превышение власти, имевшее тяжёлые последствия) начальника Сталинского РО УНКВД по ЕАО А.Н. Кизилевича и оперуполномоченного Бирского РО УНКВД по ЕАО Ф.Ф. Шумкина осудил на 1,5 и 3 года лишения свободы соответственно. Начальника УНКВД по ЕАО П.А. Соловьёва, начальника 4-го отделения УНКВД по ЕАО В.Р. Ларкина и начальника отделения УНКВД по ЕАО Н.И. Лущика оправдал. По протесту Военной прокуратуры округа Военная коллегия отменила эти приговоры. Находившиеся на свободе чекисты были вновь арестованы и в августе 1940 года все пятеро опять предстали перед трибуналом. Знаменательно, что на этот закрытый процесс были вызваны жертвы палачей. Допрошенные в качестве свидетелей Н.С. Охрименко, П.Ф. Селин, В.В. Демидов, А.К. Черепанов, П.П. Швалов, П.Д. Домашенкин, М.Д. Попов, Н.П. Рюмкин рассказали о методах пыток. Вот, например, что показал М.Д. Попов[1], до ареста работавший председателем колхоза, потом сельсовета, секретарь парторганизации:

«Во время допросов, когда Кизилевич уходил, оставались милиционеры и начинали надо мной издеваться, ударяя кием, дразня, дёргая за руки. Бровко во время допросов бил меня по связанным рукам, а в отсутствие Кизилевича бил об стенку головой, бил пинками, но когда я начинал сопротивляться, он начинал обливать меня водой, не давая вставать. Когда меня привезли в Биробиджан, то там такие же методы начал применять ко мне Ларкин, заявляя мне, что у них есть достаточно материалов, чтобы меня расстрелять, но мер воздействия он ко мне не применял, а ушёл в другой кабинет. В Биробиджане под руководством Ларкина допросы велись в большей степени ночью, в силу чего в здании стояли стоны. В Амурзете я на допросах не кричал, а стонал от ударов по связанным рукам. Когда меня душили Бровко и Дранков и обливали водой, я начал их отодвигать рукой. Но они, видя, что их дело плохо, заявили, что я хочу взять наган, взяли бумагу и зажали мне ею рот. Жалуясь Кизилевичу на эти безобразия, он заявил, чтобы следователи составили акт, что я на допросе сопротивлялся. Ларкин меня вызывал в августе и говорил, чтобы я подтвердил им показания и указал, кто был в контрреволюционном отряде, после этого мне будет лучше… Освободили меня в апреле 1939 г. В 1938 г. хлеб на полях не успели убрать, так как он гнил от дождей в силу того, что в колхозе около 90 мужчин были арестованы и на полях некому было работать».

Издевательства над арестованными подтвердили коллеги и помощники подсудимых: К.С. Стариковский, Г.Ф. Бровко, А.М. Ефимов, И.Я. Полянин, А.И. Дранков, А.С. Лобанов, К.Я. Андреева, Н.С. Травинский, Коган (имя и отчества в протоколе не указаны), А.Я. Трошенков, Е.Н. Алексеев, В.Г. Щуров, С.Л. Иоффе.

Из показаний уполномоченного спецотдела Управления рабоче-крестьянской милиции (УРКМ) по ЕАО Бровко: «Сначала арестованных допрашивали стоя, а потом, по распоряжению Ларкина, мы начали допрашивать их конвейерно, со связанными руками. Такими методами я тоже допрашивал арестованных, руководствуясь указаниями Ларкина. Был случай, когда на допросе у Шумкина Охрименко во время стойки не выдержал и упал. На стуле арестованный сидел до тех пор, пока он не начинал давать показаний… Тетюкова также допрашивали мы и обвиняли его как повстанца. Таких стариков, как Тетюков, было много. Был арестован Федореев Роман – старик без ног. Но об этом арестованном Шумкин заявил: «Вы не смотрите, что он без ног, из него может быть хороший «шпик». Также был арестован старик Пельшенев».

Многие из свидетелей – сотрудников НКВД, стремясь обелить своих товарищей, признавались, что такие методы следствия применяли все, в том числе и они. Но трибунал не выносил в отношении их никаких решений: пятёрка «козлов отпущения» была выбрана. Не имея возможности отрицать свою вину, обвиняемые в последнем слове просили снисхождения, уповая на пролетарско-крестьянское происхождение. Пытались вышибить у судей слезу, заявляя: «Мне жалко дочь и 3-х моих сыновей, которые из-за отсутствия хорошего надзора могут быть сделаны преступниками» (Шумкин), но трибунал всё-таки приговорил их к 8-10 годам ИТЛ.

В отличие от процессов над чекистами, проходивших на закрытых заседаниях, на немногочисленные суды над их пособниками – доносчиками, клеветниками – допускалась публика, они освещались в прессе. 23 ноября 1939 года «Биробиджанская звезда» напечатала пространный репортаж с суда над бывшей сотрудницей редакции Г.Б. Халиф, продолжавшегося три вечера. «Вначале отрицая свою вину, Халиф под тяжестью улик созналась в совершённых ею преступлениях. Суд приговорил Халиф Г.Б. по ч. 2 ст. 95 УК РСФСР к двум годам лишения свободы», – с удовлетворением завершил репортаж журналист.

Когда в начале 90-х годов начался процесс массовой реабилитации жертв политических репрессий, вина с чекистов, осуждённых за превышение власти, а также с доносчиков и клеветников не была снята. Не удались и попытки представить «жертвой» Ежова, хотя такие заявления подавались.

Некоторые исследователи и публицисты связывают ослабление террора с личностью Л.П. Берия, который пришёл на смену Ежову. Не вдаваясь в споры, заметим только, что у нового наркома НКВД не было необходимости продолжать массовые репрессии. Лагеря были заполнены, численность бесплатной рабочей силы была достаточной, чтобы продолжать «твёрдую поступь социализма». Сработал и проверенный метод чередования «доброго и злого следователя»: после Ежова Берия действительно выглядел «гуманистом». Что же касается опустевших после реабилитации мест в лагерях, то они вскоре заполнились. Незаконные аресты и несправедливые приговоры по-прежнему штамповались отлаженной машиной.

Её не остановила даже Великая Отечественная война. Незадолго до нападения фашистов на Советский Союз, 3 февраля 1941 года, наркомат внутренних дел был разделён на два самостоятельных комиссариата – НКВД и НКГБ. Берия был назначен заместителем председателя Совнаркома СССР и курировал работу как обоих этих ведомств, так и наркоматов лесной и нефтяной промышленности, цветных металлов, речного флота. Архипелаг ГУЛАГ был в полном его распоряжении, и его хозяин проявлял постоянную заботу о комплектовании штата – как надзирающего, так и поднадзорного. Когда огромные потери, понесённые в первые месяцы войны, заставили Сталина и Берию «проявить милость к падшим» – удовлетворить часть многочисленных заявлений заключённых, просивших отправить их на фронт, – освободившиеся места заняли советские немцы, поголовно высланные на спецпоселение или помещённые в лагеря. Недостаток рабской силы компенсировали и за счёт людей других национальностей.

После окончания войны лагеря пополнили узники фашистских концлагерей, которые, несмотря на предупреждения, рвались на Родину, к своим семьям. В списке, помещённом в этой книге, нет таких примеров: перенёсшие неимоверные мучения люди арестовывались и рассылались по всем «островам» ГУЛАГа, как только пересекали границу СССР. Хотя, возможно, кое-кто из наших земляков, призванных на фронт, не избежал этой участи.
Плановой и размеренной оставалась работа репрессивной машины и в конце 40-х годов, когда была объявлена новая кампания, самым прямым образом отразившаяся на Еврейской автономной области.

Подозрительная национальность

С конца 1948 года в центральной печати появились странные публикации о разоблачении некоей «группы театральных критиков», члены которой «стремились дискредитировать лучшие произведения советской драматургии, глубоко и непосредственно связанные с жизнью нашей Родины и народа». Эти статьи встревожили не только столичных людей искусства. Насторожили они и многих в ЕАО. Уж слишком выборочным был список «театральных диверсантов»: в нём были только еврейские фамилии. Постепенно кампания набирала обороты, появился странный термин «безродные космополиты». Ещё раньше был разгромлен Еврейский антифашистский комитет, созданный великим актёром Соломоном Михоэлсом. За три послевоенных года громких процессов против «врагов народа» не было, многие успокоились. Но привыкшим к страху людям быстро напомнили, кто в стране хозяин. Как стало известно позже, Сталин и его приспешники готовили в это время новые национальные репрессии. В поле их внимания, наконец, попали евреи. Не добившись от американских евреев денег взамен на поддержку Советским Союзом в ООН резолюции об образовании Государства Израиль, Сталин решил отыграться на советских «инородцах» и, как стало известно гораздо позже, но теперь большинством не подвергается сомнению, организовать насильственную депортацию советских евреев на Дальний Восток, в их автономию. Но перед этим «подготовить почву» для обоснования репрессий. Палачи намеревались возбудить в стране антисемитские настроения, чтобы представить массовую депортацию как гуманный акт ограждения евреев «от справедливого народного гнева».

Наступление на ЕАО начиналось исподволь и выражалось сначала в резкой критике биробиджанских руководителей. На VII областной партийной конференции, состоявшейся в июне 1949 года, в первую очередь были подвергнуты разносу первый секретарь обкома ВКП(б) А.Н. Бахмутский и председатель облисполкома М.Е. Левитин. 

Очерк о Бахмутском помещён в этой книге. Немного о судьбе Левитина. Михаил Евелевич приехал в ЕАО в 1939 году после окончания Ленинградского юридического института. Он сразу же был назначен на должность заместителя прокурора области, а в ноябре 1943 года возглавил надзорный орган. В 1947 году Левитина утвердили в должности председателя облисполкома, но 19 июля 1949 года, после партконференции, он и Бахмутский были сняты с работы. Дальнейшая его судьба мало изучена. В списке, помещённом в этой книге, указано, что до своего ареста 11 июня 1951 года Левитин работал заведующим юридическим отделом завода «Амурсталь», проживал в Комсомольске-на-Амуре. Осуждён 23 февраля 1952 года Военной коллегией Верховного суда СССР по статье 58-1а, 58-10 УК РСФСР. Приговорён к 25 годам ИТЛ. Обстоятельства и дата смерти в лагере неизвестны. Посмертно реабилитирован 28 декабря 1955 года.

Как проходила VII областная партийная конференция, повлиявшая не только на судьбы руководителей, но и области в целом, подробно описано в XIV главе книги Давида Вайсермана «Биробиджан: мечты и трагедия». Вот цитата из выступления Левитина, дающая представление об общей направленности этого партийного собрания:

«Наше примиренческое отношение к националистическим элементам свидетельствует о том, что мы предали забвению указания вождя нашей партии великого Сталина о том, что «партия борется против всех и всяких пережитков национализма, которому свойственно не видеть того, что сближает и соединяет трудящиеся массы национальностей СССР, и видеть лишь то, что может их отдалить друг от друга».

Из содержания покаянных и обвинительных речей, прозвучавших на конференции, со всей очевидностью вытекает, что её участники хорошо понимали смысл развернувшейся кампании. При этом, в отличие от подобных акций 30-х годов, она проводилась как-то «стыдливо». Общественность не оповещалась о конкретных фактах «преступлений». В статьях центральной прессы не указывалась национальность «зловредных» критиков, хотя набор фамилий и красноречивые карикатуры на них с «характерными» носами прямо указывали на национальность объектов нападок. Газета «Биробиджанская звезда», конечно, по указанию свыше, хранила молчание. Отчёта с партийной конференции по основному вопросу она не напечатала, даже в информации о повестке дня он не был указан.

Между тем и до конференции и особенно после неё были предприняты решительные меры по искоренению всяких «проявлений национализма». Это пагубно отразилось прежде всего на культурном развитии области. В Биробиджане был закрыт единственный профессиональный театр, в котором работали ученики Михоэлса. Очищены от литературы на еврейском языке фонды областной библиотеки. Прекратилось преподавание идиша в школах. Прекращено издание литературного альманаха «Биробиджан». Газета «Биробиджанер штерн» сохранилась, но её редактор М.М. Фрадкин и заступивший на этот пост после него Б.С. Миллер, заместитель редактора газеты «Биробиджанская звезда» и редактор альманаха «Биробиджан» Н.М. Фридман, а также некоторые журналисты, члены областного литературного объединения были арестованы.

В ходе кампании пострадали и многие хозяйственные руководители, рядовые рабочие и служащие, попавшие под горячую руку. Однако на примере творческой интеллигенции хорошо видно, какой удар был нанесён в те годы не только национальной, но и общей культуре автономии. Выпущенные во второй половине 50-х годов из лагерей и тогда же реабилитированные писатель Б.И. Миллер, поэт Л.Ш. Вассерман, актёр Ф.Л. Аронес, переводчик, писатель и литературный критик Г.Б. Рабинков, писатель, переводчик радиокомитета Б.А. Слуцкий, редактор областного издательства Х.И. Мальтинский и другие хотя и были восстановлены в правах, но уже не смогли вернуться к плодотворной творческой деятельности. Это были психологически надломленные, запуганные люди. Ни один их них не создал произведений, не оставил воспоминаний о годах, проведённых в лагерях.

А между тем им ещё «повезло». Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 мая 1947 года устанавливалось, что за преступления, наказуемые по действующим тогда законам смертной казнью, в мирное время должны приговаривать к 25 годам заключения в исправительно-трудовых лагерях. Между прочим, в ХХ веке попыток отменить смертную казнь в России было несколько. В марте 1917 года сразу после Февральской революции Временное правительство упразднило её повсеместно, однако уже в июле восстановило для ряда преступлений, совершённых на фронте. После Октябрьской революции большевики тоже отменили смертную казнь. Но их гуманизма хватило только до февраля 1918 года, когда ВЧК были даны полномочия по внесудебному подавлению сопротивления политических противников советской власти, вплоть до их расстрела на месте.

После Великой Отечественной войны руководство СССР тоже решило предстать перед народом и мировым сообществом в одежде гуманистов. Указ 1947 года в «особых случаях» нарушался, а в 1950 году смертная казнь была вновь узаконена. Бахмутский и начальник производственно-технического отдела СМУ-7 Министерства нефтяной промышленности СССР, в 1941-1947 годах занимавший пост председателя облисполкома М.Н. Зильберштейн (реабилитирован 28.12.1955 года) были приговорены к «вышке», но потом по их просьбе Верховный Совет заменил им расстрел 25 годами.

Трудно сказать, чем бы закончилась антисемитская кампания, организованная Сталиным, но в марте 1953 года он умер. Вместе с ним закончилась и эпоха большого террора в СССР. Необоснованные аресты по 58-й статье практически прекратились. Однако рецидивы были. В 1957 году в ЕАО по статье 58-10 (пропаганда или агитация, содержащие призывы к свержению, подрыву или ослаблению советской власти и т.п.) были арестованы и приговорены к 8-10 годам ИТЛ три активных сторонника религиозного вероучения «Свидетелей Иеговы» С.А. Кузьмик, И.П. и Н.П. Пятоха. Надуманные обвинения были с них сняты, а сами они реабилитированы в 1991 году.

Не преступники, а жертвы

Процесс реабилитации жертв политических репрессий начался сразу же после смерти Сталина. Правда, первым сомнительной гуманности актом стала амнистия уголовников, состоявшаяся по решению Президиума Верховного Совета СССР от 27 марта 1953 года и практически не затронувшая политических заключённых. Однако в мае 1954 года были созданы специальные комиссии Прокуратуры – МВД – КГБ при Совете Министров СССР по пересмотру дел на лиц, осуждённых за контрреволюционные преступления. Они были наделены правом принятия решений о реабилитации или сокращении сроков содержащихся в лагерях, колониях, тюрьмах и находящихся в ссылке, на поселении, минуя судебные инстанции. Юридическим актом, удостоверяющим невиновность, являлся оправдательный приговор или постановление о прекращении уголовного дела по одному из следующих оснований: отсутствие в деянии состава преступления или события преступления (п. 5 ст. 4 УПК РСФСР), недоказанность участия в совершении преступления (ст. 204 п. «б» УПК РСФСР). Юридическая реабилитация проводилась, как правило, негласно. К октябрю 1956 года работа комиссий была закончена. Материалы, подготовленные ею, стали основой для доклада Хрущёва на ХХ съезде КПСС.

Опыт внесудебной реабилитации 1953-56 годов вновь был взят на вооружение в годы перестройки. Об этом речь позже, а пока можно оценить последствия реабилитации 50-х годов. Главный её итог в том, что из тюрем, лагерей, спецпоселений были выпущены практически все политические узники. Однако далеко не все они были реабилитированы. Историк О.В. Лавинская в своей диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук «Внесудебная реабилитация жертв политических репрессий в СССР в 1953–1956 гг.», которую она защитила в 2008 году, отмечает, что этот процесс был неизбежен. Но проводился он прежде всего в интересах советской партийной номенклатуры и был результатом внутрипартийной борьбы за власть. Раскрывать всю правду было опасно, тем более что тогдашние руководители все поголовно в той или иной мере участвовали в терроре.

Поэтому реабилитация носила выборочный характер. Были сняты абсурдные обвинения с М.Н. Тухачевского и проходивших по одному с ним делу военачальников. Но один из организаторов этого процесса К.Е. Ворошилов подвергся критике лишь на XXII съезде, да и тогда отделался только словесной проработкой, отправлен на пенсию, но из партии исключён не был, дожил до 88 лет и был похоронен у Кремлёвской стены. Перестали называть врагами народа, но не реабилитировали Зиновьева, Каменева, Бухарина, Рыкова. В учебниках истории их деятельность по-прежнему трактовалась как «правый уклон» в партии, мешавший «победной поступи социализма». Зато их многочисленные «последователи» на местах, осуждённые по абсурдным обвинениям, были реабилитированы. К сожалению, не все они дожили до этого. Не была сказана правда о коллективизации, а потому не получили реабилитацию крестьяне, пострадавшие в ходе этой кампании. Не подверглись анализу причины сокрушительных поражений Красной Армии в первые годы Великой Отечественной войны – Сталин оставался «гениальным стратегом, благодаря которому была одержана победа». За семью печатями хранились документы по антисемитской кампании, завершившей деятельность «отца народов», хотя осуждённые в ходе её «космополиты» были втихую реабилитированы.

Половинчатость, недосказанность стали причинами свёртывания «оттепели» и поворота к брежневскому «трусливому сталинизму». Массовые репрессии не повторились, но, как было сказано в начале, громкие и тихие политические процессы продолжились.

Но подспудно шёл процесс раскрытия «кремлёвских тайн». Огромное значение имела деятельность А.И. Солженицына. Она вылилась не только в написание им рассказа «Один день Ивана Денисовича», художественно-документального повествования «Архипелаг ГУЛАГ», романа «В круге первом», но и в сборе огромного архива, состоявшего из воспоминаний узников советских концлагерей. Исследования репрессий в Советском Союзе проводились и за рубежом. Среди них наибольшую известность получили книги англичанина Роберта Конквеста – сначала о депортации народов в СССР (1960), а вскоре – знаменитый «Большой террор: сталинские чистки 30-х годов».

Эти работы стали широко известны в СССР после провозглашения М.С. Горбачёвым курса на гласность. Выход в свет книг Солженицына, Конквеста, а также «Колымских рассказов» Варлама Шаламова, воспоминаний Лидии Гинзбург «Крутой маршрут», Олега Волкова «Погружение во тьму» и других произведений, основанных на конкретном материале, заставили ещё коммунистическое руководство страны приступить к раскрытию правды о терроре, а исследователей – обратиться к его причинам.

За несколько месяцев до распада Советского Союза, 18 октября 1991 года, вышел Закон РСФСР «О реабилитации жертв политических репрессий». В его преамбуле было заявлено: «Целью настоящего Закона является реабилитация всех жертв политических репрессий, подвергнутых таковым на территории РСФСР с 25 октября (7 ноября) 1917 года, восстановление их в гражданских правах, устранение иных последствий произвола и обеспечение посильной в настоящее время компенсации материального и морального ущерба».

Статья 1 определила само понятие «политические репрессии»: «…различные меры принуждения, применяемые государством по политическим мотивам, в виде лишения жизни или свободы, помещения на принудительное лечение в психиатрические лечебные учреждения, выдворения из страны и лишения гражданства, выселения групп населения из мест проживания, направления в ссылку, высылку и на спецпоселение, привлечения к принудительному труду в условиях ограничения свободы, а также иное лишение или ограничение прав и свобод лиц, признававшихся социально опасными для государства или политического строя по классовым, социальным, национальным, религиозным или иным признакам, осуществлявшееся по решениям судов и других органов, наделявшихся судебными функциями, либо в административном порядке органами исполнительной власти и должностными лицами».

Статья 3 обозначила круг лиц, подлежащих реабилитации. К ним были отнесены осуждённые за государственные и иные преступления; подвергнутые уголовным репрессиям по решениям органов ВЧК, ГПУ - ОГПУ, УНКВД - НКВД, МГБ, МВД, прокуратуры и их коллегий, комиссий, «особых совещаний», «двоек», «троек» и иных органов, осуществлявших судебные функции; подвергнутые в административном порядке ссылке, высылке, направлению на спецпоселение, привлечению к принудительному труду в условиях ограничения свободы, в том числе в «рабочих колоннах НКВД», а также иным ограничениям прав и свобод; помещённые по решениям судов и несудебных органов в психиатрические учреждения на принудительное лечение.

Статья 4 оговорила, что не подлежат реабилитации шпионы, выдавшие военную или государственную тайну, а также террористы, диверсанты, военнослужащие, перешедшие на сторону врага. Оправданию не подлежали совершившие насильственные действия в отношении гражданского населения и военнопленных, а также пособники изменникам Родины и фашистским оккупантам во время Великой Отечественной войны, организаторы и участники бандформирований, военные преступники и совершившие преступления против правосудия.

Статья 5 определила круг деяний, признанных «не содержащими общественной опасности»: антисоветскую агитацию и пропаганду; распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный или общественный строй; нарушение законов об отделении церкви от государства и школы от церкви; посягательство на личность и права граждан под видом исполнения религиозных обрядов. Все обвинённые в этих преступлениях реабилитировались «независимо от фактической обоснованности обвинения».

Авторы этого закона понимали, что число подлежавших оправданию людей – живых и мёртвых – столь огромно, что справиться с этой работой в установленном процессуальном порядке (через суды) в короткий срок невозможно. Поэтому был принят порядок реабилитации, опробованный в 50-е годы. Органы внутренних дел по заявлениям заинтересованных лиц или общественных организаций обязаны были устанавливать факт применения репрессивных мер. При отсутствии документальных сведений в основу разрешалось брать в судебном порядке свидетельские показания. Прокуратуры, привлекая органы государственной безопасности и внутренних дел, вели проверку всех дел, составляли заключения и выдавали справку о реабилитации. Реабилитированные, а с их согласия или в случае их смерти родственники получили право на ознакомление с материалами прекращённых уголовных и административных дел и копирование документов непроцессуального характера. Им также могли быть возвращены сохранившиеся в делах рукописи, фотографии и другие личные документы. Органы, осуществляющие архивное хранение дел, связанных с репрессиями, обязаны были сообщить время, причины смерти и место погребения реабилитированного.

В разделе III этого документа были перечислены и меры компенсации людям, подвергшимся незаконным репрессиям. Они включали в себя как полное восстановление в правах, так и денежные выплаты. Были определены некоторые льготы и привилегии жертвам террора. В один день с Законом вышло постановление Верховного Совета РСФСР «Об установлении Дня памяти жертв политических репрессий». С тех пор он ежегодно отмечается 30 октября.

Значение этих документов трудно переоценить. К началу 2000-х годов основная масса репрессированных воспользовалась Законом. Работа эта продолжается и поныне. 

Отметим ещё одну особенность современного процесса реабилитации. Как уже было указано, прощению не подлежит большая группа лиц, справедливо осуждённых в годы репрессий за действительные преступления закона. Но это не относится к людям, повинным или причастным к массовому геноциду, но осуждённым по надуманным политическим обвинениям. Поэтому были реабилитированы партийные вожди, работники правоохранительных, судебных органов, прокуратуры. Такой подход позволил объективно оценить их роль в организации террора.

В заключение этой главы добавим, что в ноябре 2005 года депутат Государственной Думы В.В. Жириновский подготовил проект федерального закона «О реабилитации участников Белого Движения». Однако в заключении рассмотревшего его Правительства РФ было сказано, что он «не имеет самостоятельного предмета правового регулирования», допускает к реабилитации широкий круг лиц, в том числе и тех, которые были обоснованно осуждены и перечислены в статье 4 Закона о реабилитации. Проект в Думе не рассматривался.

Чтобы помнить, чтобы не повторить

Открывшаяся картина ужасающих злодеяний коммунистического режима заставила не только изменить взгляд на советскую историю, не только оправдать невинных и осудить виновных, но и поставила вопрос об увековечении памяти жертв политических репрессий.

Первым актом справедливости стала установка в 1990 году на столичной Лубянской площади Соловецкого камня, доставленного из известного лагеря особого назначения. Он был размещён рядом с памятником одному из организаторов террора Дзержинскому. Через год скульптуру демонтировали, а в 1994 году перенесли в Парк скульптур на Крымском валу. Подобные мемориалы постепенно появились и во многих других населённых пунктах России, в том числе и в ЕАО.

31 августа 2006 года на месте лагерного кладбища в селе Двуречье, где захоронены мощи святого мученика Иоанна Кульдурского, погибшего в Ургаллагере, был освящён Поклонный Крест. А через два года в Биробиджане в День памяти жертв политических репрессий был освящён трёхметровый крест из красного гранита, установленный на территории Благовещенского кафедрального собора. «Многие из пострадавших погребены в безвестных местах, – обратился к собравшимся епископ Биробиджанский и Кульдурский Иосиф. – Пусть этот крест станет данью памяти всем безвинно убиенным».

Огромную работу по сохранению памяти о политических репрессиях в СССР проводит ряд историко-просветительских, правозащитных и благотворительных обществ. Сейчас это содружество десятков организаций в России и других бывших республиках СССР. С самого начала активисты движения взялись за составление списков жертв политического террора. Открытость архивов позволила внести в них миллионы фамилий. Все данные сводятся в общий список и электронную базу данных. На их основе, а также с помощью ведущих такие же исследования энтузиастов стали выходить региональные мартирологи. В конце 90-х годов вышел первый том списков в Хабаровске. Сегодня это уже шеститомник под общим названием «Хотелось бы всех поимённо назвать…». В нём содержатся сведения и о жителях Еврейской автономной области.

Почему же в мае 2010 года губернатор ЕАО А.А. Винников издал постановление о создании рабочей группы по подготовке к изданию областной Книги памяти жертв политических репрессий? Дело в том, что несколько тысяч наших земляков в хабаровском издании «разбросаны» в алфавитном порядке в шести томах, что затрудняет пользование им. Трудно определить общее количество репрессированных по области, по отдельным населённым пунктам. К тому же, как уже было сказано, процесс реабилитации не завершён. Список постоянно пополняется. Последний том «Хотелось бы всех поимённо назвать…» вышел в 2004 году. С тех пор выявлено много новых неопубликованных имён. К тому же в нашу область это издание поступило явно в недостаточном количестве экземпляров.

Практически всю работу по уточнению и пополнению списков, которые теперь занимают основную часть книги, провёл сотрудник УФСБ России по ЕАО подполковник В.Н. Журавлев. Он занимался этим делом по собственной инициативе и в свободное от работы время на протяжении почти десяти лет.

Издание, которое вы держите в руках, содержит не только списки и краткие сведения о жертвах, сгруппированные по населённым пунктам автономии. В нём есть также справки обо всех городах, сёлах и посёлках, существовавших в то время. Даже тех, которые позже исчезли с карты области. Помещены несколько статей о репрессированных руководителях ЕАО, раскрывающих в подробностях не только конкретные судьбы, но и дающих представление о последствиях террора для молодой Еврейской автономной области. Большой интерес представляют иллюстрации – архивные фотографии, документы. Всё это даёт возможность для продолжения работы по изучению истории ЕАО учёными, студентами, краеведами. А потомки пострадавших могут на основе этой книги восстановить биографии своих предков.

Анна Ахматова, сын которой был необоснованно арестован, в эпилоге поэмы «Реквием» написала:

А если когда-нибудь в этой стране
Воздвигнуть задумают памятник мне,
Согласье на это даю торжество,
Но только с условьем – не ставить его
Ни около моря, где я родилась:
Последняя с морем разорвана связь,
Ни в царском саду у заветного пня,
Где тень безутешная ищет меня,
А здесь, где стояла я триста часов
И где для меня не открыли засов.
Затем, что и в смерти блаженной боюсь
Забыть громыхание чёрных марусь,
Забыть, как постылая хлопала дверь
И выла старуха, как раненый зверь.
И пусть с неподвижных и бронзовых век,
Как слёзы, струится подтаявший снег,
И голубь тюремный пусть гулит вдали,
И тихо идут по Неве корабли.

Пусть же и эта книга будет не только ещё одним памятником, но и предупреждением. Террор не должен повториться.

[1] Попов Матвей Дмитриевич, 1897 г.р., уроженец с. Устница Тюменского округа Уральской обл., русский, гражданин СССР, на момент ареста – председатель Екатерино-Никольского сельского Совета. Арестован 18.05.1938 г. Сталинским РО НКВД по ст. 111 УК РСФСР. Дело рассмотрено 22.04.1938 г. народным судом Сталинского района. Решение по делу: 6 месяцев ИТЛ. Дело П-90271.

Поскольку Матвей Дмитриевич обвинялся по ст. 111 УК РСФСР (статьи 109 и 111 УК РСФСР 1926 г. предусматривали наказания за должностное злоупотребление, бездействие власти и халатное отношение к службе), скорее всего, «пришить» ему контрреволюцию не вышло, и обвинители переквалифицировали его «преступление» на хозяйственное. Увы, осуждённые по таким статьям, согласно Закону РСФСР «О реабилитации жертв политических репрессий» от 18 октября 1991 г., реабилитации не подлежат.

Михаил КЛИМЕНКОВ,

член Союза журналистов ЕАО, Биробиджан